Порочная душа

Оригинал статьи

Автор: Эми Браунли
Опубликовано: Cincinatti Magazine, 1.10.2012
Перевод: Алексей Базунов

Злоба — это состояние души. Желание причинить вред. Злоба — это черствое равнодушие ко всему живому.
Злоба — это ненависть. А кроме того — бессердечность.

Дом 1805 на Мэдисон Авеню расположен в оживленном районе Вестсайд города Ковингтон, штат Кентукки. К оживленной дороге с двух сторон тесно прижимаются тянущиеся вдоль неё вереницы однотипных высоких кирпичных домов c неухоженным газоном у входа. Приоткрытые двери ведут к полутёмным коридорам. По лужайкам вокруг домов бегают дети, забегая иногда на тротуар, а их отцы и матери в это время разговаривают или курят, сидя на пластиковых стульях.

В конце февраля в 2009 году, 14-летняя Эмили Бол позвонила своему бывшему парню, 17-летнему Трэвису Уайту, приглашая его зайти к ней домой, в квартиру на первом этаже в доме 1805 по Мэдисон Авеню. Как только Трэвис зашел домой, Эмили, захватив с собой младшего брата, вышла из квартиры, прошла мимо дома своего друга, завернула за угол и отправилась в парк, через центр, мимо здания полицейского управления.

Она покинула дом, потому что в это самое время её друзья начали жестоко избивать Трэвиса Уайта до тех пор, пока он не умер.

Около недели спустя, 6 марта, Джим Лейн, рабочий фирмы Джесс энд Санс, предоставляющей услуги по эвакуации машин, заметил след около своего дома, ведущий к пустырю, на котором вели стройку, и пошел по нему. Там он увидел большой красный ковёр, который был свернут и лежал на земле. Из края свертка торчали кончики волос. Лэйн подумал, что это, должно быть, бездомный, которому стало холодно, и решил развернуть ковер, чтобы разбудить человека. Внутри он обнаружил изуродованное тело Трэвиса Уайта.

С 28 февраля, когда его семья подала заявление в полицию, Уайт числился пропавшим. Когда Лейн нашел его, на нем почти не было одежды, только нижнее бельё и грязные носки белого цвета. Челюсти были сломаны так сильно, что сейчас лежали отдельно, связанные только сухожилиями, у левого плеча. Один глаз был приоткрыт, выражая застывший удивлённый взгляд. Лоб пересекал глубокий разрез и по всей его длине кожа отошла, как у перезрелого персика. Волосы спутались из-за засохшей крови, а раздутое тело было всех цветов и оттенков: зеленые, фиолетовые, синие, красные, черные и бледно-жёлтые пятна и синяки покрывали его полностью. Руки были испещрены чёрными гангренами. Ноги, спина, руки и грудь — всё было усеяно колотыми ранами. Сквозь вздувшиеся рубцы и порезы с трудом можно было увидеть татуировки на теле Трэвиса: черепа на его плечах и руках, мухомор на правой руке; пиковый туз на левой ноге; руки, сложенные в молитве на левой руке. Сейчас же на руке и на груди были вырезаны бесформенные, неразборчивые буквы, а запястья были связаны чёрными шнурками.

Неподалеку от трупа, вдоль Мэдисон Авеню есть участок для мусора, который делят между собой несколько домов. Там лежала большая деревянная доска, вся покрытая коричневыми полосками высохшей крови; недалеко от неё стояла швабра и ведро, в котором плавала грязная и мутная смесь из крови и отбеливателя. Маленькие красные нитки от ковра образовывали след, который вел к подвалу дома 1805 по Мэдисон.

В комнате для переговоров в офисе прокурора округа Кентон штата Кентукки, помощник прокурора Джим Редвайн с невозмутимым видом на лице изображает, как можно ударить кого-нибудь в голову с помощью молотка.

«Когда ты вот так отводишь руку назад, кровь отлетает», — говорит он. Удар такой силы заставляет кровь разбрызгиваться во всех направлениях. Когда под влиянием такой скорости кровь ударяется о твердую поверхность, капля распадается и расходится на три стороны, примерно как нога у курицы. По длине такой «дорожки», по сути, можно определить силу и жестокость удара.

Редвайн — крепкий мужчина высокого роста с обритой головой и аккуратной седой бородкой. Если бы не его усыпляющий бдительность костюм и очки, то его можно было бы спутать с членом байкерской банды. Он втискивается в офисное кресло, стоящее во главе длинного стола для переговоров и с отсутствующим видом начинает играть с деревянной игрушкой, которую хранят в детской комнате.  Его коллега по должности — детектив Майк МакГаффи из полиции. По сравнению с Редвайном МакГаффи не такой крупный, но он всё равно в очень хорошей форме, а кроме того, его собранность и ясность ума выдает в нем человека, до этого проработавшего в правоохранительных органах либо в вооруженных силах. Вместе они занимаются пересмотром дела Эмили Бол.

В марте 2010 года Бол признала себя виновной в преступном заговоре с целью совершения убийства, в незаконном лишении свободы с применением насилия, а также в даче ложных показаний. Она получила наказание в виде лишения свободы на 15 лет. Будучи несовершеннолетней, она не имела возможности дать интервью СМИ. Сейчас она отбывает наказание в колонии для несовершеннолетних в городе Морхед, однако её дело всё ещё находится на стадии рассмотрения, так как в штате Кентукки преступления, совершенные несовершеннолетними, пересматриваются, когда им исполняется 18 лет. Дело Бол назначено на 8 октября 2012 года. К тому времени судье округа Кентон Мартину Шиэну придется вынести решение: приговорить её к испытательному сроку, изменить срок и условия наказания (скорее всего, отправив в реабилитационный центр) или оставить нынешний приговор, оставив её отбывать оставшийся срок в тюрьме штата.

Редвайн и МакГаффи уже отправили в тюрьму двух убийц Уайта, Брайана Голсби и Кейси Додсона. Им дали пожизненное наказание, хотя после отбывания срока в 20 лет у них будет право на досрочное условное освобождение. «Словами невозможно описать то, как они пытали Трэвиса», — говорит Редвайн с неестественной для него откровенностью, больше свойственной адвокату суде. «Вот он заходит, он  ведь пришел повидать подругу, и тут эти два животных начинают нападать на него. Как можно было поступить так бесчеловечно. Ублюдки. Надеюсь, они никогда не выйдут».

Что касается Бол, говорит Редвайн, то она вряд ли желала Трэвису смерти. Согласно её показаниям полиции, она позвала его домой, полностью осознавая, что Голсби и Додсон собираются избить его, ведь они сами попросились отомстить за жестокое отношение, которое Трэвис якобы проявлял к Эмили. К слову, сама Эмили, согласно показаниям полиции, рассказывала друзьям, что Уайт изнасиловал её, но, во время допроса, она это отрицала и заявила, что он просто дал ей пощечину. И хотя прямого свидетельства того, что она заказала убийство, нет, всё же, считает Редвайн, ответственность за смерть Трэвиса полностью лежит на юных плечах Эмили: «Она нашла двух невероятно опасных людей и сказала им: «Этот человек меня изнасиловал. Я хочу, чтобы его убили»», — говорит он. – «Она стала спичкой, которую бросили в канистру с бензином».

Роль Эмили в организации убийства стала камнем преткновения в суде, так как сторона обвинения считает, что справедливость для Трэвиса Уайта будет достигнута лишь с доказательством полной вины Бол.

Адвокаты Эмили совершили ту ошибку, которую государственные защитники всегда стараются не допускать: они перестали видеть Эмили только как очередного клиента и в их отношениях появились чувства. Аманда Джарреллс Маллинс взяла дело Бол в своем офисе в Мейсвилле, сонном городке в Кентукки, а помогает ей Кейси Холланд из города Франкфорт. Там, где другие видят безнравственную, злую девочку — как это делает сторона обвинения —  Маллинс и Холланд видят испуганного ребенка, который просто не понимал, что делает. Адвокаты быстро привязались к высокой, светлокожей девочке с золотисто-каштановыми волосами и широко-посаженными глазами, которая чем-то напоминала куклу. «Она была просто юной девочкой, которой эти парни  воспользовались, чтобы остаться с Уайтом наедине и расправиться с ним», — говорит Маллинс. – «Они — типичные преступники». И действительно, то, что Голсби и Додсон совершили над Трэвисом Уайтом, было невообразимо жестоко, что, скорее всего, и оправдывает Эмили. «У меня нет никаких сомнений, что об этом у неё даже и помысла не было», — говорит Холланд. – «Жестокость убийства потрясла всех. И её в том числе».

Какими бы ни были её мотивы позвать Уайта к себе домой, нельзя отрицать, что Бол сыграла явную роль в его убийстве. Она стала свидетелем того, как на него напали, и оставила его одного с будущими убийцами. Она два раза прошла мимо офиса полицейского управления, зная, что на Уайта напали, и, тем не менее, ни к кому не обратилась. Она дважды возвращалась в дом 1805 по Мэдисон Авеню, в течение избиения и после него, увидела бездыханное тело Уайта в своей спальне и снова ушла. Позже она стояла на карауле с подругой, 19-летней Эмбер Герлер, в то время, как Кейси Додсон, Брайан Голсби и  ещё  двое, их друзья Дейл Истмен и Дэвид Томпсон, переносили тело, чтобы оставить его на площадке позади офиса компании Джесс энд Санс.

Эмили Бол не первый раз пересекается в судебной системой. Согласно ходатайству, направленному её адвокатами, когда Эмили было 2 года, её растлевал отчим. С того периода и до момента, когда её арестовали спустя 13 лет по подозрению в убийстве Уайта, в ходатайстве заявлено, что в Отдел по Вопросам Здравоохранения и Помощи Родителям штата Кентукки было направлено 15 жалоб по вопросам защиты детей в отношении семьи Болов, включая множественные случаи растления, один случай изнасилования и  ещё  три незавершённых дела, касающихся невыполнения родительских обязанностей и дурного обращения с Эмили и её братом.

Согласно Маллинс и Холланду, её мать, Одри Гилл, никогда хорошо с ней не обращалась. В доме часто недоставало самых основных коммунальных услуг, таких, как тепло и электричество. В одном, особенно бедственном случае, Эмили и её младшим братьям и сестрам, словно персонажам из книг Диккенса, пришлось провести ночь у включенной плиты, чтобы не замёрзнуть. «Она против своей воли,  ещё  будучи ребенком, была вынуждена решать взрослые проблемы», — говорит Маллинс. – «У этой девочки практически не было детских положительных впечатлений».

«Одри просто пропала», — объясняет Рода Бёрк, её сестра. Рода и её муж жили сравнительно недалеко от неё, но Одри всегда сторонилась их, отказываясь от помощи, то появляясь, то исчезая из их жизни. «Мы всегда говорили ей, что она может звонить нам, если ей понадобятся деньги. Но она этого так ни разу и не сделала», — говорит Рода. – «У неё мог быть период нормальной жизни, когда она работала и всё такое, но затем, не говоря ни слова, она могла взять и переехать, сменив номер».

Рода и Брайан сидят за кухонным столом в своем двухэтажном доме в колониальном стиле в Индепенденс, небольшом городе, который они считают своим домом на протяжении уже 12 лет. Вдоль узких ухоженных дорог тянутся молодые деревья и аккуратно расставлены двухместные гаражи. По прямой линии отсюда до дома 1805 по Мэдисон не больше 15 километров, но их жизнь здесь — с ежегодными семейными обедами и приездами их старшей дочери Сары из колледжа — разительно отличается от той по улице Мэдисон.

Сидя и разговаривая с Бёрками, мне невооруженным глазом  становится видно, что вся эта ситуация с их племянницей очень их волнует. Брайан выглядит взволнованным и очень  расстроенным. Он заламывает руки и всё время грустно вздыхает, когда что-то рассказывает. Ему не сидится на месте и когда он слушает других, он подаётся вперед, с нетерпением ожидая, когда до него дойдёт очередь говорить. По сравнению с ним, Рода совершенно спокойна. Она сидит, сложив руки перед собой. Она говорит кратко, стихающим голосом и спокойно ждет, если Брайан перебивает её, когда уже не может ждать. Она поразительно похожа на Эмили и, похоже, внутри сострадает ей. Они оба поражены тем, что случилось и частично винят себя в том, что не сделали большего для улучшения её жизни.

«Я иногда прихожу в колонию и разговариваю с Эмили», — говорит Брайан. – «Сейчас она выглядит адекватнее, чем когда-либо. Если бы мы только спасли её…» Он останавливается, чтобы выпустить тот комок в горле, который он сдерживал эти 20 минут. Всякий раз, когда он перестает говорить и затихает, обдумывая факты в своей голове, к нему приходит новое понимание того, как всё ужасно, и его лицо омрачается, подобно полю, которое настигла чёрная, грозовая туча. Но он берёт себя в руки и снова начинает без умолку рассказывать о том, как они это переживали. «Я говорил Одри. Я ей тысячу раз это говорил. Ей нельзя было заводить детей».

Сейчас Бёрки взяли под опеку младшего брата Эмили. Они говорят, что платят арендную плату за квартиру Гилл, но она продолжает то исчезать, то появляться. За всё время расследования мне так и не удалось с ней связаться.

Несмотря на то, что адвокатам Бол удалось доказать, что у Гилл была «невозможность или нежелание заниматься защитой» детей от своих любовников, у неё не отнимали прав на Эмили и её братьев и сестер до 2009 года. 23 февраля — всего за несколько дней до того, как Уайта убили в её квартире — Гилл была арестована по обвинению в подвержении опасности несовершеннолетних детей по причине допущения половой связи между её 14-летней дочери и 18-летнего Джонатана Хаара, которого Гилл пустила жить в дом при условии, что он оплатит счета за квартиру. По странной невнимательности со стороны ОВЗПР, после ареста Гилл Эмили и её младший брат так и не получили опеки; вместо этого, они остались дома под присмотром Кейси Додсона, который на тот момент проживал в доме. «Если бы они начали какие-то процедуры по отмене прав, был бы сейчас жив Трэвис? Этого мы знать не можем», — говорит адвокат Эмили Аманда Джарреллс Маллинс. – «Но всё точно пошло бы по-другому».

Когда я попыталась обратиться к представителям ОВЗПР, чтобы прояснить ситуацию, то они либо переключали внимание на другие вопросы, либо игнорировали меня; более того, директор по коммуникациям Джилл Мидкифф не раз утверждала, что про это дело она слышит впервые, даже несмотря на жестокий характер преступления, участие нескольких несовершеннолетних, а также обилие отчётов и документов по этой семье за 12 лет.

Адвокатам в Отделе помогли ещё меньше. Для того чтобы построить защиту Эмили, им был необходим тщательный анализ её детства, отчёты, фиксирующие случаи жестокого обращения и отсутствия заботы, но представители ОВЗПР не стали с ними сотрудничать. «Они, конечно же, не стали с нами разговаривать»”, — говорит Маллинс.

«Я, честно сказать, и не знаю, почему это так. Может Отдел просто прикрывает себя или у них  просто много другой работы», — добавляет Кейси Холланд. – «Но они совершенно не в курсе того, что происходит каждый день. Да, у нас тоже нелегкая работа. Все всегда жалуются на то, что им платят мало, а работать приходится много. Но должен быть минимальный уровень компетенции, заинтересованности, который ты ожидаешь от систем социального обеспечения. Конечно, я не говорю о том, что вина за убийство лежит на их плечах, но я считаю, что некоторую ответственность они всё же несут».

Помощник прокурора Джим Редвайн не так мягок. Хотя его цель в суде — отправить Бол в тюрьму, он всё же считает, что ОВЗПР виноваты. «Этот отдел и другие социальные работники, которые связаны с этим делом, — им многое предстоит объяснить», — говорит он. «Моё мнение — ОВЗПР свою работу не выполняет. Но это мнение Джима Редвайна, а не помощника окружного прокурора Джеймса Т. Редвайна».

Опознав тело, найденное позади офиса Джесс энд Санс, как 17-летнего юношу, считавшегося пропавшим, полиция начала расследования с проверки записей в его сотовом телефоне, отмечая несколько повторяющихся звонков от друзей и семьи в течение предыдущей недели. Они заметили, что в день пропажи на его домашний телефон поступил звонок с номера, который «с тех пор ни разу не появлялся», сообщает Майк МакГаффи, детектив полиции Ковингтона. «Они уже знали, где сейчас Трэвис».

В полиции этот номер отследили. Его владельцем оказалась Одри Гилл, живущая на 1805 по Мэдисон Авеню. Они также узнали, что телефон принадлежал её дочери, Эмили Бол. Они решили сократить обычную процедуру опроса свидетелей и прямиком направиться в дом 1805, чтобы сбить потенциальных преступников с толку. «Мы постучались в дверь и попросили Эмили, и как только Додсон открыл дверь, запах крови хлынул на нас из этой квартиры», — сказал МакГаффи.

Когда позже, в тот же день, полиция зашла в дом — через неделю после произошедшего убийства — никто не убрал кровь: стены и потолок всё ещё были покрыты  её брызгами, она буквально всочилась в деревянный покрашенный пол. Повсюду были кровавые отпечатки обуви, которые вели из гостиной. В подвале была высохшая лужа крови. Они также заметили насквозь пропитанную кровью футболку, которая подходила под описание той, в которой его видели последний раз. Она вся была в мелких дырах шириной в дюйм.

В этом доме между собой переплелись воедино две трагедии: безжалостное убийство на фоне бедности, безразличия и отчаяния. На полу лежали остатки еды, которой побирались тараканы. Мусор, грязная одежда преграждали путь. Почти все двери были сняты с петель; на многих из них не было ручек, а одна выглядела так, как будто её вынесли — из под замка выбивались деревянные щепки. В комнате Эмили — там, где убили Трэвиса —  мебели почти не было. Всё, что там было — грязный непокрытый матрас, наваленный одеждой и учебниками. Рядом был стол, заваленный её вещами: два или три сотовых телефона, остатки цветных карандашей, ватные палочки, три вида дезодорантов, спутанная бижутерия, фотография младенца. Простыни свисают над окном. Большое, мутное, почти непрозрачное зеркало стоит у стены, маленькая игрушка выглядывает из его края. На стенах и входной двери — граффити, как в общественном туалете. В тот же день её и её младшего брата увезли из дома в отдел полиции для допроса.

«За всё время она ни разу не плакала», — говорит МакГаффи. – «Я ни разу не увидел, чтобы у неё внутри промелькнула мысль, что она сделала что-то неправильное». Во время допроса Бол вела себя по-разному: вначале она попыталась откреститься от совершенного нападения, утверждая, что идея принадлежала только Голсби и он решил напасть, потому, что разозлился на Уайта за то, что он грубо обошелся с Эмили. Она ходила вокруг да около часами, понемногу выдавая свою роль в совершенном преступлении, иногда путаясь с показаниями и противореча себе. В конце концов, она рассказала, что знала, что Уайта собираются избить, но не знала, что они собираются убить его.

По словам МакГаффи, когда он на минутку вышел из комнаты допросы, Бол начала неспешно доставать из косметички её вещи. Как и у многих девочек-подростков, в её маленькой, поношенной косметичке содержалось столько косметики, что она по праву могла занять целый стенд в аптеке. Она сняла колпачок с маленького пластмассового флакона духов и распылила его под мышками, сзади и между ног. Она намазала блеск для губ, не глядя в зеркало, и развернула пастилку от кашля. МакГаффи силится объяснить то, что он увидел, когда зашел обратно: «Когда я зашел, это было похоже на то… не могу сказать, что она прямо флиртовала со мной», — говорит он, — «но она пыталась показать, что она девушка. Это всё, что она умела делать».

Бол ещё не раз во время допроса было понятно, что она всё ещё ребенок. МакГаффи вспоминает, как он оставил её одну в комнате во время перерыва, и она начала стучать костяшками пальцев, громко напевая мотивы современных поп-песен. Она заполняла тишину пустой бетонной комнаты ёрзая, всё время беспокойно двигаясь и что-то делая, перемежая это хриплыми вдохами и шмыганьем носа — не столько из-за волнений, сколько из-за ужасного холода, вынуждавшего её всё время покашливать, сморкаться по несколько минут,  и постоянно энергично тереть нос, как это часто делают дети.

Самое суровое испытание для адвокатов, защищающих Бол, которое предстоит 8 октября на суде — суметь пройти по тонкой линии, разграничивающей оценку действий Эмили как девочки и как женщины. Им придется четко объяснить, как прошлый опыт повлиял на её поведение. Одна из задач — разобраться с её внешней отстраненностью, которую они видят как симптом её эмоциональной незрелости и даже как результат сильного внутреннего дисбаланса — что подтверждает, что её нельзя судить по тем же стандартам, что и взрослого. «Этот случай — один из длинной череды травм, через которые она проходит», — говорит Холланд. – «Ей всё ещё снятся кошмары про тот день. Если уж у неё, после всего того, что она видела, нет посттравматического стрессового расстройства, то тогда такого заболевания просто не существует».

Как насчет того уличающего факта из дела, что Бол дважды прошла мимо офиса полиции, пока её друга убивали? На это у Маллинс и Холланда тоже есть ответ. «Когда узнаёшь, как она жила, через что она прошла, то становится понятно, что она вряд ли обратилась бы в полицию», — объясняет Маллинс. – «Разве в 15 других случаях кто-нибудь из полиции или из Отдела сделал хоть что-нибудь, чтобы помочь ей? Так почему же сейчас она вдруг должна решить, что в полиции ей помогут? Больше всего её беспокоила одна мысль: «Эти двое сделают со мной то же самое, если я проболтаюсь». Так что она просто была обездвижена страхом, и ей руководил опыт прошлого».

Допросив Эмили, полиции Ковингтона удалось собрать всю информацию и восстановить события, происходившие в день убийства Уайта. С такой информацией они могли без проблем арестовать Брайана Голсби, Кейси Додсона, а кроме того Дейла Истмена, Дэвида Томпсона и Эмбер Герлер, троих друзей, помогавших нести тело Уайта. Каждый из них выдал только часть истории, но, сложив их истории вместе, было ясно видно роль каждого в совершенном преступлении.

Додсон в тот момент был в Ковингтоне лишь проездом, он направлялся домой в Даллас, штат Техас. Вначале он ничего не хотел говорить. Лишь потом, сидя в своей камере в тюрьме штат Кентукки в городе Эддивиль, он мне всё рассказал. Холодным, бесстрастным голосом он признался мне, что был другом Гилл, «помогал ей с детьми», когда её отправили в тюрьму, и его нападение на Уайта было результатом их постоянных стычек. «Я первым начал его бить», — сказал Додсон. «Дальше я не виноват».

Первый раз Уайт и Додсон подрались на день Святого Валентина и, по словам Додсона, Уайт пригрозил ему, что в следующий раз, когда он его увидит, он его убьёт. Додсон даже предположил, что это он был жертвой ситуации – «оказался не в то время не в том месте». Сейчас ему 25, он низкий, но коренастый. На его лице почти нет эмоций, и обо всех своих преступных делах и участиях в банде рассказывает с равнодушием и скукой. Во время интервью он поднимает рукава и показывает мне различные татуировки. Когда я спросила его, убивал ли он когда-нибудь кого-нибудь, он только ухмыльнулся и сказал «нет».

В отличие от Додсона, Голсби был местным. Ему было 28 лет и на его счету уже было несколько мелких преступлений. Сейчас он отбывает заключение сроком на 20 лет в исправительном учреждении в восточном округе Кентукки, в Вест Либерти, где, по неизвестным нам причинам, его содержат в отдельной зоне, недоступной для проведения интервью.

Когда его допрашивали в полиции, Гослби врал и уворачивался от правды до тех пор, пока его ложь не стала совсем очевидной. Он утверждал, что не знал Трэвиса Уайта, что никогда не слышал про него и что он не был в доме Болов с тех пор, как Одри Гилл отправили в тюрьму. Примерно спустя час он признался, что дома он всё-таки был, и его «попросили перенести» красный ковёр, но он подчеркнул, что он понятия не имел, что было завёрнуто внутри. Спустя ещё несколько минут, он поправил себя, сказав, что он всё-таки присутствовал во время убийства Уайта, но всё, что он там делал — стоял на стрёме и помог снять ботинки с мёртвого тела Уайта. Когда детективы попросили описать ботинки, Голсби поднял свою ногу повыше: они были на нём. Он также начал пользоваться и телефоном Уайта, заменив сим-карту на свою и давая его многим друзьям, в том числе и Эмили. В конце концов Голсби раскололся и в самых шокирующих деталях полностью рассказал то, что, по его мнению, произошло.

Согласно тому, что Голсби рассказал во время допроса, запись которого я посмотрела, когда Уайт зашел в квартиру в доме 1805, чтобы увидеться с Бол, он и Додсон уже ждали его. Стоя сзади, Додсон схватил Уайта за шею, а Голсби начал бить его по ногам и в пах. Как только началось избиение, Эмили зашла в комнату матери, взяла брата и вышла из дома.

На видео видно, что Голсби с увлечением говорит о том, что Уайт мог остаться живым, если бы он просто не запаниковал. Когда они его схватили, он первым делом начал вырываться и пытаться выбежать из дома. Если бы у него это вышло, он бы точно смог избежать собственной смерти, ведь на дворе была середина дня, район был оживленным и Гослби с Додсоном вряд ли решились бы последовать за ним. Но, охваченный ужасом, Уайт перепутал дверь и забежал в спальню, где они его и поймали.

На протяжении следующих несколько часов, Голсби и Додсон, сменяя друг друга, безжалостно избивали его битой, молотком и огромным газовым ключом. Они нанесли примерно 42 ножевых ранения по всему телу — только в области спины было 16 ранений — и изрешетили его легкие и сердце. Когда лезвие кухонного ножа. которым они атаковали, сломалось и осталось в ноге Уайта, Госли взял мясницкий ножик. Частично, нападение затянулось из-за того, что у Уайта, который был ростом 1,8 метра и весил около 90 килограмм, ещё оставались силы сопротивляться. Почти с восхищением Голсби рассказал полиции, что он «сказал ему, что отдает ему должное в том, как сильно он цепляется за свою жизнь».

Когда избиение закончилось, пара решила преподать Уайту последний урок. На его груди ножом они грубо вырезали «B» и «C». (Голсби сказал, что вначале он вырезал «B», а «C» добавил Додсон.) Они оба утверждают, что принадлежат к двум бандам в Лос-Анджелесе — Bloods и Crips, соответственно. Додсон также утверждает, что он — член чикагской банды Folk nation. И защита, и обвинение сомневаются в правдивости их слов, поскольку эти банды являются крупными организациями; они считают, что Голсби и Додсон всего лишь воображали себя серьезными бандитами, расправляющимися с врагом, и, возможно, этот настрой внес серьезную лепту в жестокость их действий.

«Когда молодёжь разыгрывает из себя членов банды, это может быть точно так же опасно и страшно», — говорит Маллинс. – «Они изо всех сил стараются показать, какие они бесстрашные и злые, и в этом они соревнуются друг с другом. Мне кажется, как раз именно это здесь и произошло».

Оказалось, что в день убийства на Эмили был надет GPS трекер (новая практика в школах штатов Техас, Кентукки и Филадельфия —  через GPS устройства, прикрепленные на лодыжку следить за теми детьми, которые часто прогуливают школу) и благодаря этому полиция смогла зафиксировать, что она один раз возвращалась к месту преступления, где нашла Уайта лежащим на полу её спальни, избитого до неузнаваемости. МакГаффи рассказывает, что тогда Голсби спросил Эмили, рада ли она тому, что они сделали. Она утверждает, что девочка была шокирована, ответила «нет», и снова вышла из дома. Полиции она рассказала, что Голсби показал ей нож, весь в крови, и от этого вида ей стало плохо и её вырвало, пока она шла домой к подруге.

На видео, снятом во время допроса, Голсби монотонным, неживым голосом рассказывает свой вариант того, как развивались события после полудня. И он немного отличается от версии Бол: «Он умолял нас оставить его в живых, не убивать его и всё такое», — говорит. он – «Эмили зашла к нам, спросила, закончили ли мы, и я сказал «нет». [Трэвис] спросил, можно ли ему поговорить с ней. Она сказал «Нет». Он опять начал кричать. Эмили ушла».

Голсби также вспомнил один, леденящий душу разговор, который у них состоялся почти перед смертью: “Я спросил Уайта: «Ты христианин?», и он ответил: «Да, но я очень давно не молился».  Я сказал: «Думаю, тебе захочется отпустить все грехи, потому, что до ночи ты не дотянешь».

Добив Уайта, Голсби и Додсон завернули его тело в одеяло и потащили вниз, в подвал из плитняка. Поразительно, но после нескольких часов жестокого избиения, Уайт всё ещё дышал. Именно в этом подвале он и умер, возможно от обильной кровопотери, возможно — от медленного удушья вследствие раздробленной челюсти. Теперь он лежал в ледяном от холода подвале, а над ним, просачиваясь сквозь половицы, стекая по трубам, капала его же собственная кровь. На следующий день, Голсби и Додсон, взяв с собой Дэвида Томпсона и Дейла Истмена, решили перетащить тело, но на улице было ещё слишком светло, поэтому они решили немного поиграть в баскетбол до тех пор, пока не стемнеет.

Когда пришло время перетаскивать тело, Бол и Эмбер Герлер, подруга Томпсона, начали дежурить около входа в здание, следя, чтобы никто из полиции не пришел. Парни в это время завернули Уайта в старый красный ковёр, с трудом втиснули его тело в мусорный бак, выкатили его за угол, к площадке за фирмой Джес энд Санс и оставили его там, пока через неделю его не обнаружил Джим Лейн.

Герлер, Томпсона и Истмена арестовали по обвинению в фальсификации вещественных доказательств. Герлер и Томпсон получили по 5 лет тюрьмы. в 2011 году Герлер была освобождена под честное слово, однако, нарушив условия условного освобождения, она в том же году была арестована и помещена под арест. Истмен получил срок в 3 года и 6 месяцев; он был освобожден досрочно спустя год и 46 дней.

Бол рассказала о том, что, несмотря на разницу в возрасте в  14 лет,  Голсби был её бывшим парнем, которого она напугала возможной беременностью. Они перестали заниматься сексом в декабре, однако Голсби остался её другом. Он часто оставался на ночь в её доме и говорил всем друзьям, что она вынашивает его ребёнка. Главным центром их близости была обоюдное увлечение темой вампиров — Голсби даже утверждал в полиции, что Эмили — это его «жена-вампир», а Герлер и Томпсон – «члены их семьи». Эти детали впоследствии взяли на вооружение те, кто пытался как-то оправдать крайнюю жестокость нападения — термин «кровавый фетишизм» то и дело появлялся на различных сайтах, посвященных криминальным происшествиям. По-настоящему же сторона обвинения на суде вниманию этим деталям не уделила.

Что касается 21-летнего Додсона, то на момент убийства Уайта Эмили считала его своим парнем и даже послала пару любовных писем после нападения. Сам Додсон отрицает, что когда-либо имел половой контакт с Бол. Но уже позднее она сказала детективам, что боится его. Когда детектив МакГаффи спросил ее, почему она не обратилась в полиции в день избиения Уайта, она ответила, что боялась, что её тоже могут убить. Похоже, что для Эмили страх и любовь — это две стороны одной медали.

Строгий контроль и главные принципы Морхедской колонии для несовершеннолетних, нацеленные на перевоспитание и некарательное воздействие возымело успех. Записи о хорошем поведении Эмили могут говорить о реабилитации, восстановлении и о хороших шансах иметь в дальнейшем нормальную жизнь. Она заканчивает курсовую, чтобы получить диплом об окончании школы, в последнее время её оценки значительно улучшились, а её адвокаты хвастаются почётным списком, в котором то и дело появляется её имя, а также пачкой других наград. «Невооруженным глазом видно, что она делает большие шаги вперёд», — признает Редвайн. – «С ней обращаются по-человечески».

Как считают Маллинс и Холланд, успехи в учебе — спасительная нить для Эмили. «Она уверенно знает, что будет делать, когда её выпустят, она всё ещё хочет поступить в колледж», — говорит Маллинс. «Я не могу сказать точно, получится ли это у неё, но сам факт того, что она так много размышляет о будущем и хочет лучшей жизни, меня приятно удивляет».

В ожидании повторного слушания дела, которое будет происходить в этом месяце, Маллинс и Холланд питают надежду на то, что судье удастся объединить все факты о Эмили, её прошлой жизни, мотивах её решений и взглянуть на них, как на единое целое. Они надеются на лучшее. «Разве можно вот так просто игнорировать тот факт, что она столько раз подвергалась ужасному обращению?» — говорит Маллинс. «Неужели это не относится к делу? И неужели у того, кто пытается это дело как-то разрешить, перед сном снова и снова не будут возникать тягостные мысли об этом?»

Даже для тех, кто относится к этому делу с наибольшим цинизмом, такие откровенные вопросы, задаваемые сторонниками Бол, представляют собой сущность этого дела. Эмили Бол подверглась жестокому обращению и отсутствию элементарной заботы. Трэвис Уайт подвергся немыслимо жестокой смерти. Бол совершала преступления на пороге взрослой жизни, у неё ещё есть шанс искупить свою вину и двигаться вперёд. У Уайта — нет.

«Она — причина того, что мой внук теперь мёртв», — твёрдым голосом говорит Карен Гирдлер. «И я считаю, что её вообще не должны выпускать. Никогда. Вообще».

Детство Уайта тоже проходило в атмосфере холодности, безразличия и отсутствия какого-либо внимания со стороны родителей, однако ему повезло попасть в руки заботливой бабушки. По словам Гирдлер, «его отец никогда не интересовался, что с его сыном», поэтому она воспитывала его с 9 лет. «Он давно должен был стать бандитом, учитывая, через что он прошел», — говорит она. – «Но он не стал. Он был очень хорошим — он всегда отвечал на мои звонки. Он был не очень уверенным в себе, но он всегда был за мир, всегда старался сгладить любой конфликт». Когда я спросила её, какое будущее себе представлял Трэвис, Гирдлер ответила, что видела в нём ещё только юношу. «В этом возрасте он всё ещё находил себя», — говорит она. – «Его личность только формировалась».

Хотя Редвайн признает, что жизнь Бол была «негуманной и сложной», он в первую очередь обращает внимание на её безрассудные решения, повлекшие за собой ужасные последствия. “Сейчас она находится в воспитывающей и поддерживающей среде, которая направлена как на восстановление, так и на наказание”, — говорит он. – «Но суть в том, что если бы не Эмили Бол — если бы не она — Трэвис Уайт был бы жив. В конечном счете, нужно, чтобы тебя, Эмили, наказали. Когда ей исполнится 18, её отправят в тюрьму. И тюрьма — это не центр по реабилитации. Там никто не садится в круг, чтобы поговорить о проблемах, а потом все мирятся. Это сраная тюрьма. И я считаю, что так и надо».

В английской системе общего права, послужившей главным источником современного правового языка и теории права Америки, есть термин, обозначающий первоисточник злого умысла: «порочная душа». В ней есть что-то мрачно-поэтическое. Такой термин выводит на поверхность эмоциональное значение злоумышленных деяний. Неизвестно почему, но в суде среди обвинений в нападении и убийстве, злой умысел назван не был. Вместо этого, действия, за которые Балл была осуждена, описаны в более точных деталях: «крайнее безразличие к ценности человеческой жизни…пренебрежение, подвергшее жизнь смертельной опасности». Это суть её преступления. Но закон никак не объяснил причину её безразличия.

Списать поступки Эмили Бол на то, что она злой человек, лишенный сострадания — самый лёгкий путь. Сложности начинаются тогда, когда мы рассматриваем её действия с учетом её возраста и обстоятельств вокруг. Какими бы разрушительными не были её решения, они образовались не в вакууме. Они образовались в том шквале невежества и страданий, которые наводняли её молодость грустью и болью до тех пор, пока не погубили чужую.