О происхождении искусства

Оригинал

Автор: Э.О. Уилсон
Опубликовано: Harvard Magazine, май-июнь 2012 г.
Перевод: Кристина Пименова

Фотографии предоставлены Министерством культуры и связи Франции, Региональным управлением по вопросам культуры в регионе Рона-Альпы/Региональный департамент археологии

Стремление человека создавать искусство превосходно отражено картинами палеолитической эпохи, нарисованными примерно 30 000 лет назад в пещере Шове в южной Франции. Здесь мы приводим «Панно с лошадьми»

Несмотря на то, что  изобразительное искусство кажется богатым и безграничным, оно проходит через узкие биологические каналы человеческого познания. Наш мир чувств, в котором мы узнаем без посторонней помощи о реальности, находящийся за пределами нашего тела, ничтожно мал. Наше зрение ограничено крошечным сегментом электромагнитного спектра, в котором волновые частоты во всей своей полноте простираются от гамма-излучения на высшем уровне до сверхнизких частот, применяемых в некоторых особых формах коммуникации. Мы видим лишь маленький промежуток по его середке, который мы называем видимой частью спектра. Наш оптический аппарат разбивает эту доступную часть на размытые разделения, которые мы называем цветами. Следующим по частоте после синего идет ультрафиолетовое излучение, которое могут видеть насекомые, но не мы. Из всех звуковых частот вокруг нас мы также можем слышать только некоторые. Летучие мыши ориентируются в пространстве с помощью эхо ультразвука, частота которого слишком высока для нашего слуха, а слоны, например, общаются при помощи частоты, слишком низкой для нас.

Тропические слонорылы используют электрические импульсы для ориентации и общения в слабо освещенной непрозрачной воде, т.к. в процессе эволюции у них развилась сенсорная модальность, которой нет у человека. Кроме этого, мы не ощущаем магнитное поле Земли, которое помогает ориентироваться мигрирующим птицам, а также поляризацию солнечного света, которую медоносные пчелы применяют в облачные дни для определения местоположения их роя и цветочных клумб.

Однако наша самая большая слабость – это ничтожно маленькие чувство вкуса и обоняние. Более 99% всех живых существ, от микроорганизмов до животных, полагаются на ощущение, возникающее под влиянием химических раздражителей, и благодаря ему ориентируются в пространстве. Они также достигли совершенства в умении общаться посредством специальных химических веществ, называемых феромонами. В противоположность этому, люди, вместе с обезьянами и птицами, — одни из редких форм жизни, которые главным образом полагаются на зрения и слух и, соответственно, слабы в обонянии и чувстве вкуса. По сравнению с гремучими змеями и собаками-ищейками мы просто идиоты. Наша слабая способность к обонянию и вкусу находит отражение в бедности запаса слов для их выражения, что принуждает нас прибегать главным образом к сравнениям или метафорам. Мы можем, например, сказать: аромат вина составляет изысканный букет — полный и с легким фруктовым привкусом. Или: этот запах похож на аромат розы, или сосны, или свежевыпавшего дождя.

Мы вынуждены идти неуверенным и неровным шагом по нашей химически-неполноценной жизни в чувствительной к химическому раздражению биосфере, полагаясь на звуки и зрение, которые изначально были созданы для жизни в лесу. Только через науку и технику человечество смогло  проникнуть в огромные чувственные миры остальной части биосферы. С помощью специальных инструментов нам удается перевести язык окружающего чувственного мира на доступный нам. В ходе этого мы научились заглядывать практически в любые уголки вселенной и смогли вычислить время ее образования. Мы никогда не будем ориентироваться с помощью геомагнитного поля и никогда не будем петь феромонами, но мы можем привнести всю эту существующую информацию в наше маленькое царство чувств.

Если мы будем использовать  эту силу для изучения истории человека, мы можем проникнуть в суть происхождения и самой природы эстетических суждений. Взять, например, нейробиологический мониторинг: измерения выброса альфа-волн во время восприятия абстрактных рисунков показали, что мозг возбуждается больше всего теми узорами и формами, в которых составляющие их элементы находятся 20%-ном избытке, или, можно сказать, что их сложность выражена в обычном лабиринте, или  в двух изгибах логарифмической спирали, или в ассиметричном кресте. Возможно, это совпадение (хотя я так не думаю), что примерно тот же уровень сложности отражен в таких воплощениях искусства, как фризы, металлические решетки, эмблемы, логотипы и флаги; его можно встретить также в глифах древнего Среднего Востока и Мезоамерике, ровно как и в пиктограммах и иероглифах современных азиатских языков. Тот же уровень сложности характеризует часть того, что считается привлекательным в примитивизме и современном абстрактном искусстве и дизайне. Этот принцип может быть основан на том, что именно такая величина сложности является тем максимумом, который наш мозг может обработать за один прием, точно так же как он может с одного взгляда обработать не более семи объектов. Когда мы имеем дело с более сложной картиной, наши глаза воспринимают ее содержание либо саккадически (то есть последовательно перемещаясь по деталям рассматриваемого объекта), либо осознанно рассматривают картину фрагмент за фрагментом. Качество, присущее великому искусству, — это его способность направлять внимание зрителя от одной части к другой так, чтобы это приносило удовольствие, доносило смысл и провоцировало на мысли.

В другой сфере изобразительных искусств есть место для биофилии, внутренней общности, которую люди ищут у других организмов и особенно у живого мира природы. Исследования показали, что если предоставить людям свободу выбора расположения их дома или офиса, то независимо от культуры и национальности, они тяготеют к местам, объединяющим в себе три пункта, которые на интуитивном уровне понимают ландшафтные дизайнеры и агенты недвижимости. Это место должно быть расположено на высоте и открывать вид на расстилающийся вниз пейзаж, оно похоже на саванну с растущими на отдалении деревьями и маленькими рощицами, а кроме этого, рядом должен быть водоем, например река, озеро или океан. И хотя все эти элементы имеют чисто эстетическую прелесть и не служат никакой пользе, покупатели дома заплатят любую доступную цену, чтобы заполучить такой вид.

Другими словами, люди предпочитают жить в той местности, в которой наш вид эволюционировал миллионами лет в Африке. На инстинктивном уровне мы тяготеем к саванному редколесью и лугам, которые выходят к надежным источникам пищи и воде. Эта связь ничуть не случайна, если рассматривать ее как биологический феномен. Всеми мигрирующими видами животных движут инстинкты, которые направляют их в среду обитания, где у них будет наибольший шанс на выживание и размножение. Нас не должно удивлять, что спустя относительно короткий период времени с начала неолитической эры человек до сих пор ощущает остаток этой древней потребности.

Если когда-то и существовал повод соединить гуманитарные и естественные науки, так это для того, чтобы понять истинную природу чувственного мира человека в контрасте с чувственным миром всей остальной жизни. Но есть и другой, более важный повод достичь согласия между разными науками. В настоящее время существует существенное доказательство того, что социальное поведение человека развилось генетическим путём в результате разноуровневой эволюции. Если это понимание правильно, а все большее число эволюционных биологов и антропологов сходятся в этом мнении, тогда мы можем ожидать продолжительный конфликт между компонентами поведения, поддерживаемыми индивидуальным и групповым отбором. Индивидуальный отбор может провоцировать соперничество и эгоистичное поведение между членами группы —  в статусе, выборе партнера, обеспечении источников благосостояния. Групповой отбор, с другой стороны, порождает бескорыстное поведение, выраженное в великодушии и альтруизме, и  помогает организовать в группе прочные связи.

Неизбежным результатом взаимно компенсирующих сил многоуровневого отбора является постоянная неопределенность индивидуального человеческого разума, которая приводит к бесчисленным сценариям отношений между людьми, к тому, как они сближаются, любят, роднятся, предают, делятся, жертвуют, крадут, обманывают, искупают свою вину, наказывают, призывают, рассуждают. Борьба, свойственная мозгу любого человека и отраженная в надстройке эволюции культуры, — первоисточник гуманитарных наук. Даже если бы сам Шекспир жил в мире муравьев, в котором нет противостояния между честью и предательством и где инстинкты обуславливают любые намеки на чувства, он смог написать бы только две пьесы: про триумф и трагедию. В то же время обычные люди могут придумать бесконечное количество таких историй и сочинить бесконечную симфонию их окружения и настроения.

Что же тогда такое «гуманитарные науки»? Серьезная попытка определить список этих наук была предпринята законом Конгресса США в 1965 году, в рамках которого был учрежден Национальный вклад в гуманитарные науки и Национальный вклад в искусство. Термин «гуманитарные науки» включает в себя (но  не ограничивается ими) следующие области знаний: язык (современный и классический); лингвистику; литературу; историю; юриспруденцию; философию; археологию; сравнительное религиоведение; этику; историю, критику и теорию искусства; те аспекты социальных наук, которые имеют гуманитарное содержание и используют гуманитарные методы; изучение и применение гуманитарных наук к человеческой среде с учетом разнообразия нашего наследия, традиций и истории, а также к принятию во внимание актуальности гуманитарных наук в современных условиях жизни.

Такой список гуманитарных наук не указывает на понимание познавательных процессов, которые связывают их воедино, равно как и не упоминает их отношения к наследственной природе человека и к их происхождению из доисторической эпохи. Пока эти стороны не будут учтены, мы так и не  сможем стать свидетелями становления гуманитарных наук как зрелых и самодостаточных областей знаний.

С начала периода упадка эпохи Просвещения на рубеже XVIII-XIX веков и до сих пор в гуманитарных и естественных науках не существует согласия и связи друг с другом. Один из способов его достичь – это сопоставить процесс творчества и разнообразие стилей письма в литературе с естественнонаучным исследованием. Это не так сложно, как кажется. Новаторы обоих областей – это, главным образом, мечтатели и рассказчики. На ранних стадиях творения искусства и науки, все что есть в уме – это история. В ней существует воображаемая развязка, возможно, вступление и набор обрывков, разрозненных деталей, которые располагаются между ними. Как в литературной, так и в научной работе, любую часть можно поменять и это вызовет какие-то нестыковки в других частях, некоторые из которых придется убрать, а некоторые – добавить. Уцелевшие части могут соединяться, рассоединяться, двигаться по всей работе. Сначала возникает один план действий, потом другой. И в литературе, и в естественных науках эти планы начинают друг с другом соперничать. Подбираются слова и предложения — уравнения и эксперименты. Появляется концовка. Развязка – или научное открытие – кажется удивительной. Но лучшая ли она, есть ли в ней правда? Придти к правильному финалу – вот задача творческого ума. Каков бы он ни был, где бы ни находился, в чём бы он ни выражался, сначала он лишь призрак, который до последней минуты может потерять свою значимость и его можно легко заменить. Начинают мелькать мысли, не находящие выражения. Когда лучшие части и фрагменты утвердились, их расставляют по местам и история развивается, а затем получает вдохновенную концовку. Фланнери О’Коннор как-то за всех нас спросила писателей и ученых: «Как я могу понять, что я имею в виду, перед тем как скажу это?» Писатель отвечает: «Такое вообще возможно?», а ученый: «Может ли это быть правдой?»

Успешный ученый думает как поэт, а работает как библиотекарь. Он пишет статью для людей ему равных, надеясь, что «статусные» ученые, у которых есть и репутация, и достижения, примут его открытия. Развитие науки недооценивается людьми, не занимающимися наукой: наука скорее развивается благодаря одобрению ученых и правоте своих утверждений. Репутация – неотъемлемая часть научной карьеры. Ученые могли бы подписаться под словами Джеймса Кэгни, которые он произнес на вручении Премии за жизненные достижения: «В этом бизнесе ты хорош ровно настолько, насколько так считают остальные».

Но, в конечном счете, научная репутация сохранится и получит признание только в случае настоящих открытий. Выводы, к которым пришел ученый, будут постоянно проверяться, и они должны быть верными. Полученные данные не должны вызывать ни малейших подозрений, а теории не должны хромать. Если кто-то найдет ошибки, то репутация исчезнет. Наказанием за мошенничество будет ни больше ни меньше, а смерть – смерть репутации и возможности дальнейшего карьерного продвижения. Эквивалентом особо тяжкого преступления в литературе выступает плагиат. В художественной литературе, точно так же как и в других видах искусства, от автора ожидают свободной игры воображения. Если работа окажется эстетически приятной и вызывает определенные чувства, картинки и мысли, тогда она становится знаменитой.

Важнейшее различие между научным и художественным стилями – это использование метафоры. В научных докладах метафора допустима, но только если она проста или содержит легкий оттенок иронии или самоосуждения. Например, во введении или обсуждении технического отчета возможна следующая метафора: «Подтверждение данных результатов, как мы полагаем, откроет дверь будущим плодотворным исследованиям». А следующая метафора будет недопустимой: «Мы предвидим, что данные результаты, которых нам было невероятно сложно достичь, могут оказаться водоразделом, из которого, несомненно, потечет множество ручейков новых исследований».

То, что действительно ценится в науке, — это важность открытия. А в литературе это оригинальность и мощность метафоры. Научные доклады добавляют проверенный и протестированный фрагмент к нашим знаниям о материальном мире, в то время как в литературе лирическое выражение является средством для передачи эмоций непосредственно из воображения автора в воображение читателя. У научных отчетов нет такой задачи, т.к. цель автора – убедить читателя в обоснованности и важности открытия путем доказательств и аргументации. В художественной литературе чем сильнее желание передать эмоцию, тем более лиричным должен быть язык. Определенное утверждение может быть даже очевидно неправильным, потому что сам читатель и автор хотят этого. Для поэта солнце встает на востоке и садится на западе, тем самым отслеживая наш суточный период активности и символизируя рождение, зенит жизни, смерть и перерождение, хотя само солнце не проходит такой круг в буквальном смысле. Просто так наши далекие предки представляли себе небесную сферу и звездное небо. Они связывали загадки этого неба (а их было много) с тайнами своих собственных жизней и веками записывали их в священных письменах и стихах. Пройдет много времени, перед тем, как то, что с таким почтением описывалось в литературе обретет реальное значение, и окажется, что существует солнечная система, а Земля в ней – планета, которая крутится вокруг своей оси и небольшой звезды.

От лица этой «другой» правды, это особенной правды, которую ищет литература, Э.Л. Доктороу задается вопросом:

«Кто откажется от «Илиады» ради «настоящих» исторических событий? Конечно, писатель несет ответственность за правдивость своей истории, независимо от того, в какой роли он выступает: как комментатор, интерпретатор или старик. Но мы требуем того же самого от всех творцов искусства. Читатель художественной литературы, который сталкивается в романе с тем, что какая-нибудь известная личность говорит или делает определенные вещи, которые не были нигде засвидетельствованы, понимает, что он читает вымысел. Он знает, что автор надеется проложить путь к другой правде, на его взгляд, более верной, к той, которая может отличаться от фактического материала. Роман – это эстетическое изображение, передача, или толкование, которое нарисует общественную фигуру с той же долей интерпретации, как и художник напишет портрет на мольберте. Романы читают не так, как газеты; их читают с тем же духом, в котором они написаны – духом свободы».

Пикассо выразил ту же самую мысль в более краткой форме: «Искусство – это ложь, которая помогает нам увидеть правду».

Искусство стало возможным в результате эволюции, когда у человека развилась способность к абстрактному мышлению. Тогда человеческий разум смог построить в воображении модель какой-то фигуры, определенного вида объекта или действия, и передать их конкретную концепцию другому человеку. Таким образом, был впервые рожден истинный, продуктивный язык, построенный на случайных словах и символах. За языком последовало изобразительное искусство, музыка, танец, религиозные церемонии и ритуалы.

Точное время, когда начался процесс появления настоящего искусства, неизвестен. 1,7 миллиона лет назад предок современного человека, известный как Homo erectus, изготовлял каменные орудия в форме слезы. Возможно, эти орудия использовались для нарезки овощей и мяса. Но остается неизвестным, фиксировалась ли его форма в разуме человека как нечто абстрактное, или члены группы просто имитировали друг друга в процессе его создания.

500 000 лет назад в эпоху более мозговитого Homo heidelbergensis, вида, который находится по своей эпохе и анатомии между Homo erectus и Homo sapiens, ручные топорики стали более сложными в исполнении: их острие было аккуратно высечено из камня и имело острый носик. В течении последующий 100 000 лет люди использовали деревянные копья, на изготовление которых должно быть уходило несколько дней. В этот период, в средний каменный век, предшественники человека в процессе эволюции выработали технологию, основанную на настоящей, основанной на абстракции, культуре.

Вслед за этим появились продырявленные раковины улиток, которые, возможно, использовались как бусы, а также более сложные орудия труда, некоторые из которых имели умело сделанный наконечник из кости. Выгравированные кусочки охры интригуют больше всего. На одном из них, возрастом более 77 000 лет, выгравированы три длинных линии, соединяющие ряд из семи Х-образных меток. Значение этого узора неизвестно (если вообще оно существует), но абстрактная натура данного рисунка неоспорима.

Примерно 95 000 лет назад человек начал хоронить сородичей. Об этом  свидетельствуют останки тридцати человек, выкопанные в пещере Кафзех в Израиле. Один из мертвых, девятилетний ребенок, лежал с согнутыми ногами и с оленьим рогом в руках. Это предполагает существование не только абстрактного осознания смерти, но и так же свидетельствует о некоторой форме экзистенциальной тревоги. Для сегодняшних охотников-собирателей смерть – это событие, управляемое ритуалами и искусством.

Истоки искусства в современном понимании этого термина могут быть так  никогда и не определены. Но они были обусловлены генетической и культурной эволюцией и именуются «творческим взрывом», которой начался примерно 35 000 лет назад в Европе. С этого времени и до эпохи позднего палеолита (т.е. спустя 20 000 лет), процветало искусство в пещерах. Тысячи рисунков, главным образом больших охотничье-промысловых животных, было обнаружено в более чем двух сотнях пещер на юго-западе Франции, северо-востоке Испании, на Пиринеях. Наряду с рисунками на отвесных скалах в других частях света, они предоставляют ошеломляющую характеристику жизни перед рассветом цивилизации.

«Лувр» палеолитических галерей находится в гроте Шове в регионе Ардеш на юге Франции. Шедевром среди его экспонатов, которые нарисованы одним и тем же художником при помощи красной охры, древесного угля и гравировки, является табун из четырех лошадей местного дикого вида, обитавшего в Европе в то время. Каждая из лошадей представлена только головой, но у каждой их них есть свой характер. Лошади расположены близко друг к другу и направлены как бы вбок, как будто мы их видим немного сверху слева. Границы морд высечены приподнятыми над поверхностью стены и выдаются вперед. Точный анализ рисунка показал, что разные художники сначала нарисовали пару самцов-носорогов в битве один на один, потом были нарисованы два тура, которые отворачиваются от этой сцены. Между двумя рисунками осталось пустое пространство – в нем и был нарисован табун лошадей.

Носороги и туры датируются 32 000 – 30 000 гг до н.э., и предполагается, что лошади были нарисованы тогда же. Но элегантность техники в изображении этих лошадей подтолкнула некоторых экспертов на мысль, что они были нарисованы в период Мадленской культуры (17 000 – 12 000 лет назад). Это бы поставило их в один ряд с великими работами на стенах пещер Ласко во Франции и Альтамира в Испании.

Кроме точного времени, к которому относится табун из Шове, до сих пор остается неопределенной и функция пещерного искусства. Нет оснований предполагать, что пещеры были предшественниками церквей, в которых собирались бы люди для того, чтобы молиться богам. Земля внутри пещеры содержит следы очага, костей животных и других свидетельств бытовой деятельности. Первый Homo sapiens  вошел в центральную и восточную Европу около 45 000 лет назад. В то время пещеры судя по всему служили убежищами, в которых люди могли пережидать суровые зимы в мамонтовых прериях — обширных лугах, простирающихся под зоной континентального льда всей Евразии и Северной Америки.

Некоторые авторы утверждают, что, возможно, рисунки в пещерах были сделаны для того, чтобы создать магическую картину желаемого и принести успех охотникам в полях. Это предположение подкрепляется тем фактом, что подавляющее большинство тем рисунков – крупные животные. Более того, 15% этих животных изображены ранеными копьями или стрелами.

Другим доказательством ритуальности содержания искусства в Европейских пещерах послужило открытие картины, которая изображает шамана с оленьей головой или в головном уборе в виде оленя. До наших дней дожили скульптуры трех «людей-львов» с телом человека и головой льва – предшественника химерных полуживотных-полубогов, которые появились позже в ранней истории среднего Востока. Надо сказать, что мы не имеем точных данных о  том, что делал шаман и символом чего являлись люди-львы.

Р.Дейл Гатри, автор самой обстоятельной книге по этой теме «Природа искусства палеолита», выдвинул противоположное предположение о роли пещерного искусства. Гатри утверждает, что практически все работы из пещер можно интерпретировать как картины из жизни периода Ориньяка и Мадлена. Изображенные на них животные принадлежат к видам, на которых охотились жители пещер (за исключением, например, львов, которые сами охотились на людей). В отчетах по пещерному искусству обычно не упоминаются фигуры людей или частей тела: их происхождение весьма прозаично. Жители пещеры обычно рисовали свои картины, облокотившись руками на стену и выпуская изо рта охровую пудру, тем самым оставляя следы ладоней с расставленными в стороны пальцами. Судя по размеру рук, рисовали в основном дети. Также существует много рисунков с бессмысленными закорючками – отпечатками мужских и женских гениталий. Существуют и скульптуры намеренно очень полных женщин, возможно, они были пожертвованы духам или богам, чтобы увеличить рождаемость: маленьким группам всегда были нужны новые члены. С другой стороны, эти скульптуры могли быть преувеличенным изображением желаемой в суровые зимние времена полноты женщины.

Утилитарная теория пещерного искусства о том, что эти картины изображают повседневную жизнь, возможно, верна, но не совсем. Только некоторые эксперты учли, что в то же время уже началась история совсем другой сферы — музыки. Это доказывает, что по крайней мере некоторые картины и скульптуры несли в себе магическое содержание жизни обитателей пещер. Есть авторы, которые считают, что музыка  не имеет эволюционного значения и что она произошла из языка в качестве «чизкейка для ушей», как сказал один из них. Это действительно так, что у нас есть лишь ограниченное представление о содержании самой музыки, точно так же, как у нас нет записей греческой и римской музыки, мы только знаем набор инструментов. Но музыкальные инструменты уже существовали в ранний период творческого взрыва. Были найдены изготовленные из костей птиц «флейты», правда, похожие больше на дудочки, и они датируются 30 000 до н.э. Около 225 предполагаемых дудок было обнаружено и собрано в Истурице (Франция) и других районах, подлинность некоторых из них была доказана. Лучшие из них имеют дырочки для пальцев, выстроившиеся в косую линию так, чтобы было удобно играть, а дырочки скошены таким образом, чтобы кончики пальцев смогли их плотно закрыть. Современный флейтист, Грэм Лосан смог сыграть на точной копии такой флейты, хотя, конечно, без палеолитической партитуры.

Были найдены и другие артефакты, которые могут быть весьма правдоподобно интерпретированы как музыкальные инструменты. Среди них тонкие кремниевые лезвия, которые, если их подвесить и легонько ударить, начнут издавать приятные звуки, похожие на те, что мы слышим от подвесных железных трубочек из фен-шуя. К тому же, хотя это может быть всего лишь совпадение, те части стен, на которых были нарисованы картины, издают пленительное эхо близких звуков.

Можно ли отнести музыку к эволюции? Помогала ли она выживать племенам, которые ее слушали и исполняли в эпоху палеолита? Исследуя обычаи современных культур охотников-собирателей всего мира, нельзя сделать другой вывод. Песни, которые часто сопровождаются танцами, имеют между собой много общего по всему миру. И т.к. австралийские аборигены были изолированы в течение 45 000 лет, а их песни и танцы были похожи по жанру на песни и танцы других культур охотников-собирателей, есть смысл полагать, что они похожи на те, что исполняли их предки в эпоху палеолита.

Антропологи уделили относительно мало внимания современной музыке охотников-собирателей, делегировав ее изучение специалистам по музыке (точно так же они поступили в отношении лингвистики и этноботаники). Однако песни и танцы являются важными элементами всех общин охотников-собирателей. Кроме этого они исполняются всеми членами общины и обращаются к широкому спектру жизненных тем. Песни инуитов, пигмеев Габона и аборигенов Земли Арнем по уровню сложности и подробности могут сравниться с песнями продвинутых цивилизаций. Музыкальные произведения современных охотников-собирателей придают им жизненных сил и воодушевляют. Их репертуар включает такие темы, как история и мифология племени, практические знания об их земле, растениях, животных.

Особую значимость охотничье-промысловым животным из пещерного искусства палеолита в Европе придает то, что песни и танцы современных племен почти полностью посвящены охоте. Они говорят о разной добыче, они дают власть охотничьему оружию, в т.ч. и собакам,  они усмиряют животных, которых охотники убили и которых только собираются убить, они отдают должное земле, на которой охотятся. Они напоминают о прошлых успешных охотах. Они почитают мертвых и просят милости у  духов, которые вершат судьбы.

Самоочевидно, что песни и танцы современных народов охотников-собирателей работают как на индивидуальном уровне, так и на групповом. Они сплачивают членов группы, дают общие знания и цели. Они разжигают страсть к действиям. Их легко запомнить, они волнуют память о существующих знаниях и добавляют в нее новые, которые тоже служат общему назначению племени. И что немаловажно, в племени больше всего силы у того, кто знает эти песни и танцы лучше всего.

Сочинять и исполнять музыку – это человеческий инстинкт. Это то, что делает общим весь человеческий вид. Например, нейробиолог Анирудд Д. Пател выделяет маленькое племя Пирахан, проживающее в бассейне Амазонки в Бразилии: «Члены этой культуры говорят на языке, в котором нет чисел и самой концепции счета. У их языка нет четких названий цветов. У них нет мифов о создании мира и они не рисуют ничего, кроме как простые фигуры из палочек. Но зато у них изобилие музыки, музыки песен».

Пател называет музыку «трансформирующей технологией». Точно так же, как грамотность и язык, она изменила то, как люди видят и воспринимают этот мир. Игра на музыкальном инструменте даже меняет структуру мозга от подкорковой зоны, которая шифрует звуковые последовательности, до нервных тканей, которые соединяют два полушария большого мозга и  плотность серого вещества в определенных областях коры головного мозга. Музыка оказывает мощное влияние на человеческие чувства и на интерпретацию событий. Она невероятно сложна с точки зрения того, какие рефлекторные дуги она задействует, она извлекает эмоции из, по крайней мере, шести разных механизмов головного мозга.

Музыка близко связана с языком  в умственном развитии и в некотором смысле даже возникает из языка. Умения различать мелодичность музыки довольно похожи. Но в то время как приобретение языка у детей происходит быстро и главным образом автономно, обучение музыке происходит медленней и зависит от преподавания и практики. Кроме того, для усвоения языка существует определенный критический период, в течение которого это умение приобретается легко и гладко, в то время как для музыки такого  периода быстрого усвоения пока что не было обнаружено. Но все равно, и музыка и язык синтетичны, так как состоят из отдельных элементов: слов, нот и аккордов. Среди людей с врожденными нарушениями в восприятии музыки (это примерно 2-4% населения планеты), около 30% страдают также от непонимания модели высоты звука, свойства, которое характерно и для музыки, и для языка.

Подытоживая, есть все основания полагать, что музыка – новичок в эволюции человека. Она могла возникнуть как побочный результат речи. Однако, принять такое толкование вовсе не значит заключить, что музыка – это просто культурная выработка речи. У музыки есть как минимум одна черта, которой нет у речи – такт, который можно переложить с песни на танец.

Весьма заманчиво полагать, что нейронная обработка языка была «преадаптацией» к музыке, и что когда музыка однажды наконец возникла, она оказалась довольно благоприятной для того, чтобы приобрести генетическую предрасположенность. Этой теме нужны дополнительные тщательные исследования, которые требуют объединения усилий антропологии, психологии, нейробиологии и эволюционной биологии. 

Э.О.Уилсон, почетный профессор Университета Пеллегрино